du_bel (du_bel) wrote,
du_bel
du_bel

Categories:

Дыба

1. Пьяные стихи.
2. Улица Куйбышева.
3. Ё

4. Свежий Ветер
5 Шлюхи
6. Акела промахнулся
7. Никого не жалко, никого

                                                                                                 Слава Богу, что я неверующий
                                                                                                                                                  Ё

Пьяные стихи

Вот что я хотел?
А, вспомнил. Хотел рассказать как я писал пьяные стихи.
У меня был такой период в жизни, когда мне нужно было стереть кое-какие файлы в своей башке, связанные с одной женщиной, и произвести перезагрузку, и я ушел в запой до весны.

Уходя в такое длительное путешествие в Синюю страну, я всегда оставлю какие-то вешки, чтобы можно было вернутся, потому что среди удаленных файлов могут оказаться системные. Я обычно записывю телефоны друзей где-нибудь на стене на видном месте, посылю сам себе письма на почтовые ящики, а чтобы ящики потом найти – оставляю кругом записки с пояснениями, кто я такой, какая моя фамилия, имя, серию-номер паспорта и какие пароли к ящикам.

Хотя это довольно сложный и спорный вопрос - самоидентификация в условиях полной амнезии и дегенеративных изменений мозга на фоне интоксикации сверхтерапевтическими дозами алкоголя.

Если человек забыл, кто он есть, значит он и не есть тот человек, чье имя он забыл. На выходе это уже другой человек и ему надо присваивать другое имя и серию паспорта. Например Был Васяпупкин, серия 08 04 495321 - стал Васяпупкин-М зимний вариант с укороченными конечностями.

Здесь зеленые лес и трава,
И песок, разогретый звездой,
Белый снег и морей синева,
Города и тепло их домов.

О подобной тебе не мечтал
И, что есть во вселенной, не знал.
Эти волосы, желтый металл,
Эта сталь, голубые глаза.

Я влюбился в твою звезду
На планете, где ты родилась.
Но с собою я не увезу
Океаны лазурные глаз.

Эту жизнь больше жизни любя
Невозможно дилемму решить.
Мне так жаль покидать тебя,
Только я не могу здесь жить.

Я почти ничего не ел, кроме пива, спал самое долгое минут двадцать без перерыва, курил по пять пачек сигарет типа Петр 1 в день, ну а пил, разумеется, водку. Срать разучился почти полностью. Из меня выходила темная зловонная водичка, иногда с кровью. Или просто шла кровь.

Ближе к зиме в доме стало холодно, керосин я не закупил и бойлер перевел на режим «никого нет дома» (и не будет), при таком режиме температура на первом этаже не превышала двух-трех градусов выше нуля по Цельсию, если за бортом было минус тридцать. Спал в дубленке, а иногда и в сапогах, натянув сверху еще пуховое одеяло.

Часто я сидел у камина и выпивал. Писал стихи. Стихи были просто записки сумасшедшего. Я до сих пор храню в отдельной коробке эти обрывки газет, картонки со следами каких-то нечистот, прожженные бычками разорванные сигаретные пачки, испещренные не всегда вразумительными знаками – все зависело от степени алкогольного опьянения.

Почти всегда на такие посиделки приходила кошка. Она думала, что я – Бог. Во-первых, она никак не могла понять, на какие деньги я покупаю ей рыбу. Во-вторых, ее поражала моя способность издавать такие разнообразные звуки, да еще и умение записывать их с помощью символов на плоские предметы. А еще она восхищалась мной, как я ловко колю щепочки, рву бумажки и чиркаю спичкой, в результате чего возникает неоспоримое чудо – огонь. Когда огонь в камине занимался, она устраивалась поудобнее у меня на коленях и начинала внимать следующему чуду – рождению стихов из моей головы. Она очень внимательно следила, как я наливаю очередной стаканчик водки, выпиваю, потом запиваю пивом, закуриваю сигарету и из полости моего рта начинают вылезать стихи.

был я мальчик стал педрило
с точки зренья это мило

в пониманье это так
я законченный мудак…

Тогда у меня была еще собака. Я ее тоже приглашал. Дыба была прикована мною много лет назад по причине неспокойного, хитрого и на крайность ебливого характера. То есть ее нельзя было отпустить с цепи, только вместе со всей тяжелой 3-х метровой цепью, если снять ее с бегунка. Вот так прямо с цепью я ее и приглашал. Я водил ее по дому, показывал новый телевизор и всякую другую технику, вкратце обьяснял, как работает пульт дистанционного управления, но каналы все не включал – только первый. Зачем ей бошку забивать? Она и так очень была довольна. Я ей всегда предлагал выпить и закурить, но она всегда отказывалась, разве только когда я падал без сознания на пол, она заботливо слизывала прозрачную водочно-кислотную рыготину у меня с лица и с пола.

Дыба была жутко ебливая. Не успеешь отвернуться – уже щенки. Я замучился устраивать их судьбу. Я заделывал все щели в воротах и заборе (когда он еще был деревянными), укорачивал цепь, но стоило мне уехать на своем раздолбанном «Нисан-Скайлайне» часа на два – она успевала как бобер прогрызть между досками дыру, развернуться задом, поскольку цепь иначе не позволяла, высунуть свою жопу на улицу, чтобы какой-нибудь случайно пробегающий пес оттрахал ее. Приезжаешь – что такое? Стоит какой-то чужой кабель как приклеенный задницей к твоему забору, а с другой стороны – довольная, улыбающаяся на все 32 зуба Дыба, тоже приклеенная жопой к забору. Щенки гарантированы!

Улица Куйбышева

Напротив в деревянном домике, доставшемся ему от отца, умершего пару лет назад от водки, жил вор. Это был пацан средних лет, где-то между 18-ю и 35-ю. Когда ты пьешь, и тебе вот так хуево, возвращаясь с какой-нибудь попойки или когда просто заябывало общатся только с кошкой, я набирал хорошей водки, всякой жрачки, сигарет и шел к нему. Он всегда был мне рад, просыпался, если эта была ночь, а, как правило, это была ночь ближе к утру. И мы начинали пить. Обычаи жизни его семьи для меня были диковаты, но это был единственный собутыльник, до которого можно было дойти пешком и даже ползком, который всегда был дома и всегда открывал и садился пить. Нужно было только перейти промерзлую грунтовую дорогу и постучать в низкое окошечко его деревянного дома, с расколотыми стеклами и забитыми пленкой.
У него была жена и ребенок двухлетнего возраста. Когда они выпивали сами, а ребенок подходил и мешал им своими гугуканиями, они наливали ему водки, а потом смеялись, что он падает и не может встать.

охуевшие заране
не умеют материться
потому, что знают, срани,
что задроченные лица.

извините с выраженья,
вырос я в глухой глубинке.
и пошел без сожаленья
по протоптанной тропинке.

Сейчас он сидит. Вор этот, а не ребенок, разумеется. Ребенок еще не вырос, чтобы сидеть. Ему дали 25 лет за убийство нескольких человек. Я тогда не знал, это потом всплыло – он выведывал, у кого получка в нашей слободке и пьяненьких мужичков подкарауливал за железной дорогой у бараков, забивавал их арматурой или железной трубой насмерть и забирал остатки недопропитой получки. А деньги пропивал. А еще он ел собак. Я один раз оставил дыбиного щенка – пусть, думаю, ей утешение на старости лет будет. И он уже почти взрослый был, потом смотрю – пропал куда-то щенок. На помойке глядь – лапы и голова отрубленные. И чего-то случайно зашел к вору этому – а он мясо варит, а жаловался, что денег нет. Потом еще несколько фактов совпало. А один раз захожу, он был в запое и несколько дней не выходил из дому, ну я зашел проведать, я ж тогда не знал еще про него ничего. Захожу – а он стоит окровавленный весь, руки буквально по локоть в крови, в холодном предбаннике и говорит: я Дика зарезал, жрать хочу. А это его собака была, маленькая такая, типа болонки. И еще говорит, жене не говори. А жена на время запоя убежала с ребенком, потому что пиздил он ее пьяный.
Говорит, расстроится она, и ребенок с Диком играть любил.
Он был клептоман крайней стадии. Воровал даже у близких родственников.

Упрямство мое далеко так меня завело,
Что выхода нет, и саднит окровавленный лоб,
И все, кто был сзади, успели до цели дойти,
А мне остается вернуться, чтоб что-то найти.

А может быть мания цели здоровью вредна?
Важнее идти, даже если идти лишь по кругу,
Живым оставаясь, пастись по окружности луга,
Чем трупом холодным лежать на высокой вершине.

Есть в замкнутом круге какая-то скрытая цель,
Но мне не дано распознать эту страшную тайну.
Прямая дорога меня выбирает всегда,
Но также как круг не имеет она окончанья.

Один раз повел я его на Большую за водкой. А жена его уехала к матери на день. Он говорит: «жена уехала, а я ебаться хочу» А мы уже возвращались, шли мимо автобусной остановки, а там стояла какая-то чувиха пьяная. Я ему говорю: «эту будешь?» Он говорит, буду. Я ей ору через дорогу: чувиха, мол, водки хочешь? Она орет, хочу. «Давай бегом!». Она подходит, а мы не останавливаемся, я ей говорю на ходу, догоняй, мол. И когда она поравнялась с нами, говорю: «водки будет столько, сколько надо. Но за это мы с тобой будем делать, что захотим. Поняла?» Она как зомби уставилась на полный бухла пакет и только «угу» сказала.

Вобщем привели ее, налили первую, вторую. Я говорю: «вы начинайте ебаться, а я не хочу. Я буду выпивать и на вас смотреть» При ближайшем рассмотрении она оказалась молодой девушкой, но я на нее все равно не мог смотреть без отвращения. А этому хоть бы хуй. Штаны спустил и в рот ей свою колбасу вместо закуски толкает. А она уже невменяемая практически. Бормочет что-то. Вдруг он свой хуй выдергивает, да как въебет ей промеж глаз. «Ты чего?» «Да укусила, сука!» А она просто уснула. Раздел он ее как куклу, взгромоздился, шоркает, шоркает, потом опять как въебет в лобешник! И еще, и еще, завелся. Я его останавливаю, говорю, ты поаккуратнее с инвентарем, так и убить недолго или покалечить. Нахера нам здесь трупы? «Да она не шевелится, лежит как бревно» «Ну тогда давай ее на помойку вынесем»
И мы взяли ее прямо голую и вынесли на помойку. И одежду выкинули рядом. Лето было, тепло.

Я очень красивую девушку видел сегодня,
Такая милашка, красавица, умница, скромница.
И был я открыт и она, видно, тоже свободна.
И так захотелось мне к ней подойти, познакомиться.

Но что-то случилось со мной, не посмел я раскрыться,
Не дал я себе перейти в это новое качество.
Нам солнце весеннее щурило радостью лица,
Но выйти наружу не смели смешные чудачества.

Всегда так со мной, никогда я вот так не умею,
Поднять это глупое счастье – дорожной подковкой…
Бывает, идешь по дороге и видишь монету,
А что за монета – не знаешь, нагнуться не ловко.

В нас вечному выжить бывает так сложно и трудно
Привык побеждать ты, а жизнь проживешь, коротая…
И вечером шлюху деря за потрепанный рубль
Подумаешь вдруг – та монета была золотая.

Да… отец его был мужичонка мелкого роста, всю жизнь проработал водителем. В глухомани жуткой - на северах, в тайге забайкальской, на Уралах каких-то лес возил. Потом таксистом еще - белая кость в советское время. Очень отзывчивый, пару раз, когда я отбивался от грабителей у себя во дворе прибегал с топором или с ружьем и помогал. Вот один раз я слушаю – Дыба чета лает надрывно как-то, не то, что как обычно с кобелями информацией про поебаться назавтра обменивается. Я бросаю томик французской средневековой поэзии, заложив его на Вийоне, беру топор, дверь открываю, а там мужик стоит и створкой калитки пытается зажать дыбину бошку, чтобы задушить. Это все во дворе, там, где машина стоит, видимо ему что-то приглянулось, может и машину хотел угнать, хуй его знает. Я топор вскидываю (тупым концом конечно) и спрашиваю, что вам, мужчина, тут надобно? Не угодно ли обухом по черепу? И Дыба тут прорвалась и давай ему мясо из икр вырывать. Он такой: ой-ой-ой, больно! Что же вы изверги делаете? И под пьяного косит, типа, это что за организация, я, мол, ищу МУП ХУЙПРОССЫШЬ, мне бухгалтерия нужна, я за зарплатой. А на дворе часа два ночи. Я ему очень вежливо объясняю, что он ошибся, что вот там выход и т.д. Он вышел на улицу и пытается уже мне предъявы задвигать – мол, покусали, идти не могу, как я теперь жить и трудиться буду? Тут выбегает Николай со своим кобелем и ружьем, спускает пса и орет: «Ты бля пошел на хуй отсюда, я сейчас тебя застрелю» И мужик ушел. А то бы еще долго стоял.

Жили девочка и мальчик,
Хуй сосали друг у друга,
А потом случилось чудо –
Вдруг ребеночек родился.

В назиданье всем потомкам:
Не сосите писю друга,
А иначе все помрете
От какого-то недуга.

Я – дурак и простофиля,
Толи вы, умельцы всуе.
Вопреки латинофилам,
В жопе истина и в хуе.

Дальше – больше, в самом деле
Не привык я к вашим играм…
Неизвестное доселе
Будет править этим миром.

Дыба, когда еще не прикованная была, еду у его псов воровала. Она вычислила расписание кормежки всех окрестных кобелей и приходила к ним в гости в это время, предварительно перегрызя ошейник или перекрутив до слома бегунок цепи. Крутила у них перед носом жопой, одновременно незаметно отодвигая жратву в бадейке на недоступное для них расстояние. Потом хватала кастрюльку и бежала домой. У меня иногда до пяти чужих собачьих лоханок во дворе находилось.

Так вот, Николай этот Дыбу любил и никогда на нее не обижался. Приходил ко мне, просил найти и отдать лоханку – и все, без претензий.
У него от первого брака было дофига детей и у его супруги – тоже от первого брака что-то четверо, кажется. И вот они на старости сошлись и родили этого последыша. Квартиру в центре города поменяли на этот домик – типа чтобы жить-поживать, детей-внуков банками с помидорами снабжать, посадили сад, виноград, парники, завели кур, свиней, построили баньку, купили японскую малолитражку и… его жена заболела раком и умерла.
Он запил. Это было время алкогольного беспредела, когда на каждом углу, в каждом киоске, у каждой бабки можно было купить то ли спирту, то ли водки какой непонятной, очень дешево, и круглосуточно. Вот помню пил он такую водку в железных баночках. И мне тоже как-то дал попробовать. А еще такую водку пил приблудившийся ко мне нанаец из Сикочи-Аляна.

Я очень странный, я счастливый человек.
И я успел прожить быстрей, чем даже умер,
Хотя и грустно мне, я знал ответ
Но слушателем был короткий зуммер.

Но я счастливый, счастьем похуиста
И в этой жизни я успел не просто много.
Хотя и плохо убегать вперед так быстро,
Когда не ведаешь, куда ведет дорога.

А привела она сюда, здесь страшно, дико,
Болеет тело здесь в холодной липкой слизи,
Здесь и людей-то нет, не слышно крика,
Лишь сволочь редкая зайдет, чтоб что-то спиздить.

Ваш Бог мне позволяет слишком много.
Я буду этот стих читать немного дольше.
Меня простите вы, что после моего ухода
Двумя пустынями на вашей карте станет больше.

Ё

Воришку я потом разоблачил благодаря Ё.
Кореец по фамилии Ё жил в бараках за железной дорогой. Он сел за убийство лет в восемнадцать, потом на зоне забил насмерть молотком бригадира, ему еще добавили… Вобщем, он просидел почти всю жизнь, когда вышел, ему было уже под сорок.
Мы с ним встретились на улице, возле моего дома. Он у меня спросил закурить, а мне не с кем было выпить…

Как-то утром после очередной попойки Ё спросил меня, почему я так себя убиваю.
«Вчера только сели, - рассказывал он, - ты сразу ебнул полстакана, только прикурил, наливаешь по второму. Я говорю, давай немного обождем, попиздим, а ты: «Водки!» «Еще водки!» Сидишь в этой каске своей [у меня была немецкая каска времен второй мировой, я ее дома носил вместо ночного колпака] и чешешь: «Дойчлянд зольдатен унд дер официрен!» что-то навроде того… я не запомнил… «Нихт капитулирен!» Потом опять: «Водки давай!» «Еще!» «Арбайтен! Русишь швайн!», бля, глаза голубые, безумные. Ты немец штоли?»
«Это длинная история, Дольф, - говорю я ему, - давай по пивку?»
Ё обрадовался – видно было, что он сильно болеет после вчерашнего.
«Ну, если ты угостишь, ты же знаешь, я без работы»
У меня деньги были. Как раз накануне приехал Митори-сан из Токио и выкупил у меня целую серию параноидальных пейзажей, которые я лихорадочно стряпал самым большим ножом, изредка всплывая из синих вод за глотком воздуха. Я отстегнул ему – на пиво, сигареты и пару пузырей хорошей водки, он сгонял мигом.
Попили пива. Полегчало. Я говорю: «Водки давай!»
Выпили водки. Первая плохо пошла, я пошел в туалет, блеванул. Блядь, желудок пустой уже несколько дней, в блевотине только пиво с водкой.
Потом ничего, пошло. Ё рассказывал, как он сидел. Как освободился. «Вышел из зоны. Иду по таежной дороге и не могу поверить. Все другое. Небо – другое. Трава – другая. Я сошел с дороги, лег на траву и лежал несколько часов, просто смотрел в небо… Нет, ты не поймешь»

Ты приходишь в этот мир как узник
Из свободы вечного небытия,
Оттуда, где нет ни света, ни музыки,
Где нет несвободы, ибо нет тебя.

Жизнь размечена как в тюрьме по числам,
Время обретает счет и ток.
И дело не в том, какой срок предписан,
А в том, что это срок.

И тщательно скрывая в себе Гения,
Чтобы Он не мог твой план распознать,
Весь свой срок с самого рождения
Ты упрямо пытаешься сбежать:

Подкопом теорий, научных и ложных,
Социальный переворот сотворив,
По волнам запоя ли, в лодке влюбленных,
На бумажных крылышках рифм…

Зорко смотрит в прицел Небесный Стрелок
Но стрелять не спешит, не спешит…
Ты бежишь – тебе добавляют срок.
Скучно ему. Он любит тех, кто бежит.

И бежишь ты, долго ли, быстро ли,
Путаешь следы или мешаешь расклад –
Невидимый часовой без единого выстрела
Возвращает тебя как жучка по травинке назад.

А ты все провоцируешь его, ну, спусти же курок!
Мне нужно перейти Рубикон!
Никуда не денешься, оттрубишь весь срок
Разве что амнистия на Армагеддон.

Выпили еще. «Слушай, у тебя пожрать чего-нибудь есть?» «Готового нет, а готовить влом» «Мясо есть?» Я подошел к холодильнику, заглянул в морозилку. «Мясо до хуя» «А ты сырое можешь есть? Мы на зоне ели» «Легко. Сделаем карпаччо» Я вывалил мясо на стол, и мы стали отрезать от куска ломти, макать в горчицу и жрать с водкой.
«Потом догоняет меня какая-то машина. Ты такой-то такой-то? Садись!»
Залез в машину. «Мы от Киселя, тебе есть куда идти?» «Нет» Отвезли на хату, дали одежду хорошую, денег, накормили. Заходят две девушки. «Выбирай, какая нравится» Мне страшно было. Понимаешь, на зоне только мужиков ебали, у меня свой петух был. Ну, там, картинки всякие, посмотришь, подрочишь. А тут… женщина. Настоящая. Как это? Я уже и забыл. Странно как-то – человек без хуя, с сиськами. Но – понравилось. Я до сих пор наебаться не могу. Жена стонет, говорит, заведи себе шлюху какую-нибудь, я не могу столько, все разворотил уже. За двадцать лет наебаться… И мясо… Жрать мясо. Мясо. Жрать.» Он схватил пустую бутылку и со всей дури расхуярил ее об стену. Один осколок чиркнул меня по уху. Потом схватил нож и так въебал им в стол, что он сломался. Я подумал, что вот так это все и происходит. Сейчас он и меня зарежет. Надо собраться, никакого испуга, смятения или ответной агрессии. «Ё, братишка, ты у меня в гостях, не надо делать таких вещей. Сидим, выпиваем, едим мясо. Все заебись, - сказал я ему твердым но без залупы голосом и невозмутимым еблом. А сам прикидываю, чем и с какой руки его уебать, если что. Да так, чтобы наверняка, потому как силен он нечеловечески, тут наверняка надо, одним ударом. На подоконнике ножовка лежала, я что-то делал и оставил. «Вот, - говорю ему, показывая на ножовку и беря ее в руки, - ремонтом занимаюсь, чтобы все как у людей было, - и прикидываю, что ей можно будет ему по шее полоснуть, если что. «Извини, - сказал он. Вдруг выкинул вперед руку и заорал, подражая мне вчерашнему: «Дроч членд зольдатен!...» И лыбется. Ладно, нихт шиссен.
Выпили.
Так вот, определили его эти братки на Сахалин, в Корсаков, держать валютные точки и проституток по совместительству. Он справлялся неплохо, пошел на повышение. Купил за год трехкомнатную квартиру, сделал евроремонт, обзавелся парой автомобилей. Женился. Ему уже поручали разруливать конфликты на самом высоком уровне – между крупными бизнесменами Южного Сахалина и тут сморщили какого-то их покровителя, он попал в жестокую опалу и ему пришлось дуплиться за всю кодлу. Он бросил все и сбежал в Хабаровск. Жена не оставила его. Уже здесь родила ребенка, поступила в институт…

Да, про нанайца и водку в баночках. Нанаец был Саша. Как-то я занимался установкой новой металлической ограды своей территории – заготовил стальные трубы, работяги мне их порезали, приварили крюки, крышки на торцы, просмолили, покрасили, я пригнал автобур, насверлили в земле дырок… Работы было много, всего длина забора равнялось где-то метров 100. Рабицу потом еще вешать. Трудно одному. Смотрю – идет по улице человек, по виду нанаец. Черный приличный костюм и ботинки черные лаковые, но – на голое тело почему-то все. Спрашивает работу. А сам такой какой-то тонкий, руки как у пианиста, на работягу не похож. Я уже привык – каждый день по сто раз работу спрашивали тогда. Или чего спиздят где и – продавать несут. Но тут – ну прямо руки были нужны. А он еще такой непритязательный и на любую работу и с виду интеллигентный такой, не борзый. Давай, говорю. Нет, мурку не просил сыграть. Помогай, говорю, столбы втыкать и т.д. (столбы были по 4 метра, диаметром 120 мм стальные)

Про отца воришки, Николая, я не договорил. Пил он жестоко, в одиночку. А один раз еще со своим постарше сыном… Как-то прибегает его тот, второй сын ко мне ночью, я его еще пускать не хотел, а он рыдает: батя умер, а-аа-а-а! И ноет. Я пришел в дом – лежит на диване, они с сыном в запое были с неделю. Так вот лежит. Маленький такой, еще меньше стал. Я потрогал его – холодный. Точно умер. А этот еще в алкогольном психозе: Что делать? Что делать? Может скорую?

Вымрут враги, разбредутся друзья,
Сгинет пространства паюс:
Время уйдет – останусь я,
Потому что я не кончаюсь.

А нанаец поселился у меня, я ему на мансарде место определил, обозначил фронт работ – в основном по мелочам: козырек над парадным, окна зашпаклевать, двери из сауны на лоджию заделать и т.д.

Там, где пальмы цветут,
И, наверно, растут абрикосы
Я найду, может быть
Свое счастье, которого нет.
Для рожденного здесь
Тонкий лучик считается солнцем,
Этот лучик пришел,
Заблудившись в тропическом сне.

Он пришел и ушел,
Только ты остаешься в надежде.
Что тебе, странный путник он есть?
Что ты хочешь? Кирка и лопата -
Вот и все, что ты можешь поесть.

Перебили, сука, теперь мысль потерял.
Так, про нанайца, значит.
Ну, что, нанаец как нанаец. Поселился. Я ему сначала денег выдавал каждый день, но он напивался на них и на следующий день выдавать было не за что. Не помню уж, по сколько выдавал – на пожрать, сигарет купить. А он на все покупал самой что ни на есть дешевой водки у бабок и уходил в запой. Сначала культурненько так, говорил, ой, я тут выпил, типа там день-рожденья-годовщина-смерти, потом уже перестал выдумывать, только своим косым оком поведет и рукой махнет.
Тогда я стал ему продукты покупать, а денег не давать.
Тогда он стал отлучаться – как потом выяснилось в ближайшем ГСК нашел работу за деньги и опять забухал. Главное, живет у меня, жрет мои продукты, курит мои сигареты, а работать ходит хуй знает куда. Я с ним поговорил, в таком плане, типа уебывай отсюда нахуй. Но тут к нему приехала жена из ихнего стойбища. Прямо во время разговора. И говорит: не выгоняй его, денег нет, ребенок дома остался голодный, я тоже буду работать, и за мужем пригляжу. Ладно. Я тогда был жалостливый, сам страдал.

Я ногами стираю носки,
Я руками пытаюсь любить,
Я пытаюсь прожить ничем,
Умереть я желаю весь.

Зажили они у меня вдвоем. Она стирку затеяла, жратвы наготовила, на следующий день я ей шпаклевки выдал, определил фронт работ, а Саня (так нанайца звали) принялся козырек над входом мастрячить. На следующий день смотрю – там еще девушка какая-то появилось. «Сестра моя» - пояснила жена. А девочка ничего так, полукровка, четырнадцать лет, но уже оформившаяся такая, аппетитная. Как-то зашел я на свою стройку, Саня с женой куда-то свалили (как потом выяснилось – в ГСК этот)
Поднимаюсь на второй этаж, а мне навстречу эта нимфа. Юбка короткая, ножки точеные, грудка упругая, глаза горят… Выебать чтоли, подумал я, - вот прямо здесь, на ступеньках…

Смешные эти нанайцы. Я потом его посадил резать совены. На сдельщину. Он резал, а я сдавал их в магазин сувенирный. Потом его нашли какие-то люди, которым он что-то задолжал, посадили в джип и увезли. Жена его когда вернулась и узнала с моих слов, что за люди его увезли, быстро собралась и побежала куда-то. Больше я их никогда не видел.

. Продолжение

Photobucket
Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments