?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Мой  первый бортжурнал.


Западная сторона двора

      Одно время было какое-то поверие во дворе, что найденных дохлых крыс или мышей, а также воробьев или лягушек – надо обязательно хоронить. Место под кладбище выбрали под домом с западной стороны двора. Там был такой небольшой земляной вал, вот на его склоне и хоронили. Обязательно обкладывали могилу камушками и ставили крест из связанных проволокой палочек. Уже даже сложился некий ритуал и традиции в этом деле и если день проходил без похорон, мы считали его неудачным. Я даже помню, как-то возвращаясь из школы увидел возле домовой кухни дохлую крысу, такую крупную, что очень даже пригодную для наших целей, так мы даже потом сходили за ней, так как трупов не хватало.
       Один раз там же, на западной окраине двора, в большой вонючей луже палкой мы выловили какие-то мужские яйца в мошонке. По крайней мере было очень похоже на яйца, а Нам сказал, что точно - это яйца.
       Было несколько предполагаемых версий их происхождения в этой луже.
       Одну высказал Роба: он слышал, как в ближайшем окне, выходившем на эту лужу какая-то женщина ругала своего мужа и вроде бы даже грозила оторвать ему яйца. Каникава возразил, он считал, во-первых, что никакая жена своему мужу яйца не оторвет и, во-вторых, что эти яйца не могут пролететь заданное расстояние от предполагаемой форточки до места в луже, где они были обнаружены. Роба сказал на это, что эти яйца, судя по их виду и консистенции, в луже плавают уже давно и они могли дрейфовать с другого конца. Решили провести следственный эксперимент. Подцепили яйца на бамбуковую палку и метали по очереди в длину. Потом измеряли расстояние в шагах. Нет, не долетели бы даже до края лужи.
       Вторая версия происхождения яиц была связана с высокой горкой, стоявшей посередине двора (о ней рассказ впереди) На ней были приделаны качели в виде толстой стальной проволоки и дощечки. В прошлом году один пацан из соседнего двора раскачался на этих качелях, проволока съехала с перекладины, и мальчик ударился в вертикальный деревянный брус промежностью. Он попал в больницу, и говорят, ему отрезали яйцо. Эффект пращи, создаваемый качелями, позволял яйцам летать очень далеко. Мы положили пару округлых камушков размером с яичко на дощечку, раскачали и направили качели на брус. Один долетел! Но эта версия тоже была отвергнута: во-первых, ему отрезали только одно яйцо, а во-вторых, отрезали в больнице, а не здесь. Если только ему их с собой завернули, на память, а он их выкинул или потерял.
       В любом случае встал следующий вопрос: нужно ли эти яйца хоронить? Одни считали, что хоронятся лишь целые организмы, а не отдельные яйца, другие возражали – когда Сондарь взорвался на мине, которую утащил в воинской части, его хоронили кусками, и он не весь был в гробу. Роба сказал, что хоронится та часть, в которой душа, ему возражали, что в мертвом души нет, а в живом душа везде, а не только в голове или сердце, а Роба утверждал, что в яйцах душа есть, потому что когда страшно, они поджимаются...
       Спорили до самого вечера, и так разгорячились, что Нам махнул, жестикулируя, палкой с яйцами, они подлетели высоко вверх и обмотались вокруг какого-то провода. Как мы ни старались их сбить, ничего не получалось, мы уж и камнями и из рогатки – никак!
       Они потом еще очень долго висели, я еще несколько лет, каждый раз идя в в школу мимо них, наблюдал как они постепеннно чернеют и скукоживаются. И вороны их почему-то не клевали. Наверное, это не яйца были.


Гаражи, воинская часть, детский сад "Дюймовочка"

      В воинскую часть лазать было страшно. Во-первых нужно было пройти за гаражи. За гаражами как в Иде – там пахло развратом и смертью. В некоторые пустующие гаражи сзади были пробиты небольшие лазы и там устраивались притоны. Взрослые парни туда водили «щупать» распутных ПТУшниц. Они их там поили вином «Вермут», потом они курили папиросы «Казбек» и ПТУшницы давали себя «щупать», а некоторые, самые падшие, вообще «отдавались» и у них на голых животах эти парни играли в карты.
       Еще за гаражами кто-то постоянно убивал кошек и собак. Один раз мы видели кошку прибитую гвоздями к забору как на кресте. А другой раз собаку без головы. Все эти трупы были на разных стадиях – различались стадии совсем свежие, потом они пухли и очень сильно воняли, потом они начинали кишеть белыми червями, а потом оставался беленький скелетик. Белых червей мы любили побрызгать бензином, поджечь и смотреть, как они корчатся. И поразмышлять о смысле жизни и куда девается кошка. Иногда за гаражами раздавались выстрелы – кто-то испытывал оружие. А потом мы находили трупы животных с огнестрельными ранениями. С детьми там тоже могло случиться все, что угодно.
       Сразу за гаражами шел высокий забор воинской части, отороченный сверху колючей проволокой. По ту сторону забора через небольшой ров почти сразу стоял высокий ангар-склад и там, где он заканчивался – потрясающая свалка «раций». По крайней мере, мы называли это «рациями».
       Если пройти вдоль всего этого жуткого пространства за гаражами до того места, где они стыковались с забором детского сада «Дюймовочка», там был тупичек и наложены ящики. По ящикам забраться на забор, где отогнута колючая проволока, перебраться на крышу последнего гаража и разбежавшись перепрыгнуть провал между гаражами и забор воинской части с колючей проволокой. Здесь страшно, потому что не видишь, куда прыгаешь и кажется, что высота большая. На самом деле с той стороны как раз в этом месте навалена куча шлака и падаешь как раз на нее. Далее если незаметно выскочить из-за угла ангара – вышка с часовым была довольно далеко и можно было за кучей «раций» оставаться незамеченным довольно долго – то можно было выдрать какую-нибудь рацию и успеть с ней убежать обратно. Иногда кто-нибудь оставался на заборе, поскольку с «рацией» карабкаться было тяжело, сталкер закидывал товарищу рацию, а потом забирался сам. Можно было напоротся на проволоку, если не допрыгнешь, и порвать себе яйца или вспороть живот. Один наш товарищ Зелинский пробил голову об металлическую арматуру, ему делали очень сложную операцию, но через год он все равно умер от какого-то рака. Могли поймать часовые. Они давали очень больно пинков по жопе кирзовыми сапогами и выпроваживали через КПП. Но все равно, добыть «рацию» считалось почетно.
       Дома, вооружившись отверткой, плоскогубцами и ключами, мы разбирали «рации» на «запчасти» Самые ценные были конденсаторы – прямоугольные с двумя выступающими электродами, к электродам присоединялись два проводка, конденсатор втыкался в розетку, заряжался, и им можно было ходить щелкать товарищей как электрошоком. Был там и «ведьмин студень» – какое-то желеобразное вещество, на которое если плюнуть – оно дымилось, «слюдяные окошечки», летающие стальные пластинки в виде буквы «Ша», «огненные дюбеля» – а кроме того, вполне применимые в гражданской жизни емкости, конденсаторы, лампы, диоды, реле и пр. Ну и, конечно же, огромное количество винтиков, болтиков, цветных проводков, клепочек, тумблеров очень высокого качества.


В эпизодах. Дядя Ваня Я Вам Обязан

 В эпизодах были разные персонажи – наши одногодки и совсем старые. Живущие в соседнем подъезде и где-то совсем далеко. Но по порядку.

       Дядя Ваня Я Вам Обязан. Жил в соседнем подъезде, где жили Ганс, Оксанка, Толстый Ромыч и др. У него был такой вид, как я себе представлял дореволюционных учителей-разночинцев. С печатью интеллекта и большого жизненного опыта на лице. Несмотря на то, что он жил в нашем доме, видели мы его крайне редко, когда он получал зарплату и уходил в запой.
       Появившись, он несколько дней подряд занимал наше внимание. Он все время хотел подойти и что-то сказать. Глубокомысленно поднимал палец и начинал: «Я Вам обязан…» И далее пытался сформулировать, что же такое важное он обязан нам сообщить. В этот момент он получал смачного пинка или звонкую затрещину от какого-нибудь сорвиголовы, все покатывались со смеху, а ему заплетающимся языком приходилось начинать строить предложение сначала: «Я Вам обязан…»
       Часто пацаны заманивали его на верхнюю площадку Горки уверениями, что там они непременно выслушают его, он наивно верил, поднимался по шаткой лестнице, где-нибудь на середине лестницы с него срывали очки, стайкой злобных пираний подлетали остальные.
       И начиналось избиение бедного дяди Вани: кто-то вставлял ему палку между ног, просунувшись с первого этажа между ступенек, кто-то стукал по лысине, пролетая как белка-летяга с верхней площадки, кто-то давал пинка, подвиснув сбоку на перилах. Естественно, никого из пацанов дядя Ваня схватить не мог – они все были настоящие акробаты и короли Горки, да и не ставил он такой задачи – он лишь хотел подойти ближе, чтобы донести что-то сакраментальное, ему казалось, что стоит ему сократить расстояние и это недоразумение прекратится, его поймут... Но из фразы «Я вам обязан сообщить…» неизменно получалось укороченное «Я Вам обязан…»
       «Ты нам должен! Давай три рубля!», - неслось изо всех щелей сквозь гогот.
       Дядя Ваня никогда не срывался на ругань, не матерился, не пытался применить силу. Никакие издевательства не могли его заставить изменить отношения к этим жестоким, циничным, безбашенным пацанам - он все равно обращался к ним на Вы. Лишь вздрагивал от очередного пинка, шел по направлению к ближайшему извергу и, потрясая пальцем, пытался начать заново: «Я Вам обязан…»
 
       Как-то, когда мы уже учились в старших классах, пасмурным мартовским утром мы увидели во дворе бортовой ГАЗ, на который вынесли и бросили заколоченный гроб. Мы смотрели на эту странную похоронную процессию, где не было ни одного участника, только грузчики и Самара сказал:
       - Дядя Ваня.
       И каждый вполголоса добавил: «Я Вам Обязан»

Гастелка

Сразу за сценой стоял мрачный дом подъездами на другую сторону. Я такие дома не любил (еще один такой был с южной стороны). В нем не было Убежища, зато были подвалы. Подвалы эти были знамениты тем, что один раз в наш двор из соседнего, «чужого» двора пришел Окат и рассказал, что он с еще пятью другими пацанами там выебал Гастелку с нашего двора. В то время был какой-то анекдот про героя Николая Гастелло, который протаранил немецкий эшелон своим самолетом, а почему к ней прилипло это прозвище, не помню.
       Он еще взял кусочек шифера и на стене дома стал царапать цифры в столбик и считать: «три человека по пятнадцать минут, да я двадцать, да Маркона двадцать пять и потом еще по второму заходу … итого мы ее ебали три часа подряд без пяти минут! Она даже в обморок упала!», - и он с гордостью посмотрел на нас.
       Мне Гастелка нравилась. Она нравилась всем пацанам в нашем и чужом дворах. Ей на тот момент было лет четырнадцать, Окату на год меньше, а мне и того – лет десять. Я слушал и смеялся – но не тому, что рассказывал Окат, я смеялся потому, что был уверен, что он врет, хоть он и брызгал слюной, мол все – чистая правда. И я думал так: хорошо, что он врет так смешно и неправдоподобно, потому что такому вранью никто не поверит и образ прекрасной Гастелки останется незапятнанным.
       И все-таки осадок от этого его рассказа остался неприятный: Окат был прожженный, циничный, борзый и бесцеремонный тип, такой был способен на многое. В конце его рассказа из подъезда вышла Гастелка. Она была с красивыми распущенными волосами, красной короткой юбке и модных в то время сапогах-чулках на платформе. Окат посмотрел на нее раздевающим наглым взглядом своих бесстыжих голубых глаз и с ехидной улыбочкой сплюнул. Она покраснела и когда проходила мимо нас, слегка запнулась. «Видели!? Видели!? А вы не верили!»
       В этот же год Гастелкин отец купил красный «Запорожец» новой модели. Мы все ходили смотреть, когда он стоял возле подъезда и как Гастелка, такая красивая, словно киноактриса, выходила и садилась в сверкающее авто. Они с семьей изъездили весь Южный Сахалин, но один раз на Охотском перевале ее отец не справился с управлением, машина выскочила с трассы и упала с обрыва, где протекал каменистый ручей. Как самолет Гастелло.
       Когда хоронили Гастелку и ее семью, Окат плакал как маленький. И признался нам, что соврал. Потому что любил ее.

       Еще через год нашему дому сделали ремонт и нацарапанные Окатом цифры забелили.

Ромашишка

Был еще в классе такой пацан "Рома-шишка". Он был Рома Ромашкин.
Он был толстый, медлительный и неуклюжий. Везде последний.
Как-то у нас был урок физкультуры на лыжах. Все переодевались прямо в классе. Снимали школьную форму и одевали трикотажные теплые костюмы. А Ромашишка как всегда еблом прощелкал и стал напяливать обтягивающий спортивный костюм прямо на школьную форму. То ли время решил сэкономить, то ли постеснялся при нас раздется, а скорее и то, и другое сразу.
Мы уже все оделись, жарко в классе, но нас не выпускают - все ждут Ромашишку. Мы стоим и угораем над ним, такой он был смешной, уссаться! Такой толстяк, да еще в трикотаже поверх пиджака и брюк, весь в складках, фалды пиджака торчат из-под кофты, рукава торчат, пуговицы на животе выпячиваются, на ногах гармошки. Рома - кедровая шишка! Ржали аж вспотели все.
Ну наконец то! Команда на выход. Ромашишка схватил лыжи типа "уссурийские дрова" (такие были лыжи, выпускались где-то в уссурийске на лесопильном заводе из цельного массива маньчжурского ясеня. Они были все в занозах и сучках) Только шаг сделал, да как ебнется всей своей тушей прямо на лыжи. Пиздец лыжам!
Раздевайся, Ромашишка, физкультура отменяется.

Я много лет вспоминал этого пацана с улыбкой и каким-то теплым чувством и даже не знал, что его уже давно нет. Через 25 лет мне сказали, что он погиб сразу после школы, в армии. Вроде в полной аммуниции запнулся и упал под гусеницу танка.
Земля пухом, Ромашишка, война отменяется.

Гром среди ясного неба

       Гром на самом деле был Громовой или Громов. Я уже не помню. Мы с ним мечтали быть как Яшин – великими вратарями. В то время отечественная промышленность из трикотажа выпускала темно-синие футболки с длинным рукавом, черные футболки и больше ничего. У нас были синие. Мы сделали трафареты и светлой масляной краской для наружных работ нарисовали каждый себе «№1».
       Один раз я пришел играть в футбол, а он не выходит. Я встал под его окном, задрал голову вверх и ору: «Гром!!! Гром!!!» А мимо шла девочка какая-то. Тоже голову вверх задрала и говорит: «Вотте раз, где же гром? Гром среди ясного неба!»

       Мы с Громом были отличники. И когда во втором классе к нам пришла новая девочка, Пика, и сразу стала отличницей, в нее все влюбились и мы с Громом тоже. Такая была привычка в начальных классах – влюбляться в отличниц. Мы стали соперники, но по-доброму, дружбе это не мешало. Просто каждый день мы рассказывали друг дружке о новых победах на этом поприще и радовались и завидовали друг дружке по белому.
       Например, приходит утром Гром в школу и на первой же перемене рассказывает: «вчера на физкультуре в бассейне [а я как назло пропустил – просто забыл взять плавки!], после раздевалки я иду, а Она навстречу. Вдруг раз – ветерок подул, платье ей задрал, а она без трусов! И я видел ее пизду!»
- А почему это она без трусов была?
- А наверно трусы сняла, а плавки еще не надела!
- А откуда в бассейне ветер?
- А… сквозняк – там дверь открывали!
- М-м-м. А какая у нее пизда?
- Ну такая… треугольная. Красивая.
И так мечтательно глаза подводит, как будто конфетку съел. Ну ладно. Мне конечно обидно, что я не первый. Радуюсь за друга..
На следующий день уже моя очередь рассказывать.
- Вчера с Пикой шел по нашей дороге!
- Она же в другой стороне живет?
- А она к подружке. А я ее догнал, и мы с ней вместе шли.
- Что, и за ручку?
- Ха! И за ручку! И когда мимо лесопилки шли, я ей говорю: хочешь штаб покажу?
- И она пошла?!
- Пошла! И в штабе… вобщем выебал я ее!
Гром потерял дар речи. Видно было, что я его уел. А я не мог понять, чего это я такое сказал? Язык как бы это все сам сказал, отдельно от меня. Я и не представлял толком, как это делается то. Тут Гром оправился от потрясения и спрашивает:
- А каким способом?
- Каким каким… обыкновенным.
- Ну, там… спереди или раком?
- Раком это как?
- Ну… сзади.
- А я… это… сначала спереди, а потом еще и раком!

Павлов. Слава героя
     
  Это был страшный человек. Когда я был в первом, он был во втором. Да еще и второгодник. Курил папиросы. Жутко матерился. То есть мы все матерились в школе, но по-детски, а он матерился по-взрослому.
       Один раз зимой мы гуляли во дворе школы, и я видел, как он совершил побег.
       Его класс занимал аудиторию на втором этаже, окном во двор, где мы гуляли. Снега было много – местами окна первого этажа были наполовину занесены. Когда учительница ненадолго вышла из класса, он открыл окно, выкинул в сугроб сначала портфель, потом шапку, а потом выпрыгнул сам. Это был геройский поступок – его видела вся школа. Я думаю, именно для этого он его и совершил. Потому что он хотел славы и делал все для этого.
       Потом еще долго вся школа гудела: Павлов сбежал из школы! Он спрыгнул со второго этажа!
       Этот Павлов был настоящей грозой начальных классов. Он мог просто так избить, забрать деньги. Но со мной один раз произошел такой случай.
       Я зашел в туалет пописать, чего-то долго провозился – не мог никак подойти к единственной незасраной дырке, потому что когда ссышь на кучу говна, а не в дырку, брызги летят во все стороны, и на брюки, и на ботинки, да еще и перемешанные с кусочками этого говна, так вот подойти к «чистой» дырке было сложно, все время кто-нибудь из старших меня опережал, а когда пописал, уже прозвенел звонок, никого не было и надо было торопиться. И вот я уже перепрыгиваю лужи ссак на полу, и только подхожу к выходу – заходит Павлов! И мы с ним оказываемся один на один, лицом к лицу. У меня холодок по спине пробежал. А он сразу так, по деловому, достает циркуль (раньше такие были черные из вороненой стали, надевались на карандаш, если взять в руку за крепление, то «перо» очень удобно выступало между указательным и средним пальцем), тыкает легонько мне в грудь:
- Дай двадцать копеек!
- У меня нет денег.
- А если проверить?
       И полез по карманам. Я точно знал, что у меня нет денег. Да пусть проверяет. В правом кармане брюк – творожный сырок с изюмом, который я не доел вчера, он слежался в лепешку и был уже не вкусный, в карманах пиджака – наполовину стертый красный ластик за копейку, который я не любил, потому что он был очень жесткий, синенький билет в кино за десять копеек с оторванным контролем и средняя пуговица от того же пиджака, размером как раз с двадцатикопеечную монету. Павлов тщательно шарил по карманам, залазил за подклад через дырку, другой рукой удерживая циркуль в направлении моей шеи. Пиджак у меня был старый, в нем еще старший брат ходил, за подкладом накопилось много мелкого мусора… Вдруг на его лице появилась ухмылка.
- А это что? – спросил он, не вынимая руку из кармана, в котором как раз была пуговица.
- Это наверно пуговица.
- Пуговица? – он достал руку. В руке было 20 копеек. Я вылупил на монету шары и инстинктивно попытался схватить ее. Но Павлов ловким движением закинул ее себе в рот.
Надул щеку с монеткой – стоит, издевается.
       Двадцать копеек! Откуда они? Ведь не было! Как так получилось, что я так легко их отдал?! Досада и горечь обиды наполнили меня. В моей голове мгновенно созрел дерзкий, захватывающий дух план: ткнуть пальцем Павлову по надутой щеке, монетка с потоком воздуха вылетит, схватить ее и бежать что есть мочи!
       Но когда я замахнулся, то подскользнулся на зассаном полу и, теряя равновесие, так въебал этому Павлову, да не пальцем, а кулаком, и не по щеке, а в глаз! Равновесие благодаря удару я удержал, зато его не удержал Павлов. Он загнулся: «ой-йёй-йёой! Ты че, пацан?!!» А я понимаю что он меня сейчас убъет наверное, но вместо того, что бы бежать, ору со слезами: «Двадцать копеек! Дал! Быстро!» И свершилось чудо – Павлов, стоя на карачках, весь в саках, протянул на ладони мне эту монетку.
       На урок я опоздал. Училка наша меня любила и почти никогда не ругала – я был лучший ученик и вел себя всегда прилично. Но тут, поскольку опоздание уже было серьезным, строго спросила, почему я опоздал.
- У меня Павлов забирал деньги.
Класс замер. Павлов напал на Чёку! Ужас!
Училка тоже встревожилась
- И что?
- Я ему дал в глаз!

Слава Павлова закатилась не скоро. Он еще года два наводил ужас на учеников в новой школе, а после второй отсидки в колонии для несовершеннолетних следы его потерялись.

А меня еще довольно долго терзали сомнения: а было ли у меня тогда двадцать копеек?

       Сергузь

       Когда я был впервом классе, у нас был пацан по прозвищу Сергузь. Маленький, но драчливый. Школа, в которой я учился первые два года, была старая, сталинской постройки, двухэтажная, буквой «П» в плане. Туалет у нас был рядом, но ходить туда мы старались как можно меньше, и при любой возможности использовали альтернативные способы справления физиологических надобностей. Во-первых там нападали старшие. Могли ограбить, избить, просто поиздеваться. Во-вторых туалет настолько был загажен, что даже подойти к собственно «толчку» было опасно – кругом были лужи ссак и кучи говна, скользко и глубина луж непредсказуема, воняло жутко, да еще и накурено аж голова начинала болеть уже издалека. Поэтому если срать – предпочитали бегать на улицу – рядом был частный сектор и можно было найти закуток за каким-нибудь сараем, ну уж если с комфортом – некоторые ждали большой перемены и бегали домой.
       Один раз Сергусь сильно захотел срать. Он уже на первом уроке начал ерзать, и хвататься за живот, всю перемену и второй урок у всех спрашивал бумагу, а на большой перемене, как только прозвенел звонок ломанулся куда-то, вырвав из дневника пару страниц, где было побольше двоек.
       Мы построились и пошли в столовую. Столовая располагалась внутри этой буквы «П», окнами во двор. Окна большие, на всю стену. Сидим, кушаем, вдруг смотрим – из-за угла выбегает Сергусь и как собака лазает по сугробам, выбирает место, где посрать. Торопливо так – видно прижало его не на шутку. И ничего лучше не выбрал, как прямо напротив нашего окна. Сел и срет. Жопа белая, но на фоне снега не очень. И из нее лезет огромная темно-коричневая говена.
       У всех, кто в столовой, восторг тотальный. Все три первых класса повскакивали с мест, подбежали к окну, ржут, пальцами показывают.
       И тут он понял, что выбрал неудачное место. А остановится не может. Ему-то с улицы плохо видно в окно, только и видит, что толпа собралась большая, а кто именно над ним ржот не видит. И просто кулаком в сторону окна машет, а мы покатываемся.
       Потом не выдержал позора. И прямо как сидел, так и пошел на корточках за угол, а идти прилично! И говена за ним волочится. Как я тогда не лопнул от смеха, не понимаю…
       У нас был большой класс, и еще были «А» и «В», много имен, фамилий, лиц. Почти никого не помню. А вот Сер-гусь – помню. И лицо – так и стоит перед глазами… 

Продолжение

Comments

skok_poskok
Feb. 1st, 2010 03:46 pm (UTC)
правильно, тащи сюда. я тоже читала, на прозе, все рассказы детские проглотила на одном дыханьи. мне нравится.

Latest Month

June 2018
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner